Контакты
О себе
Фото
Видео
Видео
Лечение
Сила камня
Фитотерапия
Публикации
Книги
Стихи
Бальзам

Время познания

 Из книги
 «Азбука здоровья»
 предыдущая
 часть
следующая 
часть 

Суди себя сам... Это самое трудное. Себя судить куда трудней, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр.
А. Сент-Экзюпери "Маленький принц"

В стародавние времена китайцы делили человеческую жизнь на такие рубежи: до 20 лет продолжалась юность, с 20 до 30 лет можно было создавать семью, в 30-50 лет наступал возраст познания своих заблуждений, следующее десятилетие считалось последним периодом творческой жизни, 60-70 лет называли возрастом, которого желают достичь. После 70 наступала старость...

Можно спорить или соглашаться с этим взглядом, но ничто не уменьшит груза прожитых лет. Для одних возраст становится подлинным богатством, на других ложится тяжким бременем. Ко мне с возрастом приходит и то, и другое. Теперь настала пора познания заблуждений.

До сих пор не могу разобраться, правильно ли я выбрала профессию? Знатоки уверяют, что их более пяти тысяч, поди, угадай, какая твоя. Учителя в выпускном классе наперебой склоняли меня и к точным наукам, и к филологии, заманивали романтикой дальних странствий; только преподавательница химии глубокомысленно молчала, прекрасно зная, что ничто, кроме химии, меня не манит. Прожженный кислотами, заштопанный фартук школьной формы тех лет был тому порукой.

Незадолго до моих вступительных экзаменов в институт – знаменитый, столичный, менделеевский – "великий реформатор" Никита Сергеевич взял, да и лишил медалистов их исконных привилегий! Пришлось сдавать все пять экзаменов. Труда это не составило. Обида осталась. Сочинению (на вольную тему) я придала классическую стихотворную форму, но, несмотря на отсутствие ошибок, именно это, очевидно, не устроило экзаменаторов. За вольность – четверка. С досады чуть не забрала документы, подружки отговорили. К тому же по всем остальным предметам стояли пятерки.

Учиться мне было несложно, помогала неплохая память, ведь в школе я "из жадности" прочитывала учебники еще летом, а во время учебного года почти к ним не возвращалась. Но если школа отметила мое старание золотой медалью, то в институтском дипломе есть и тройка. Ею я горжусь не меньше, чем пятерками. Происхождение этого "уда" объясняется просто: я отказалась сдавать историю КПСС. Совсем нетрудно пересказать чеканные формулировки многостраничного учебника, но в этом нет смысла. Преподаватель согласился, что история должна быть всегда объективна и нельзя переписывать ее в зависимости от того, какой год на дворе и кто сегодня у государственного кормила (или кормушки?). Мы сторговались – не принимая и не сдавая – на "уде".

Одним инженером-технологом в области радиационной химии в стране стало больше. Не я одна тогда бредила неисчерпаемыми возможностями "мирного атома", преклонялась перед подвижничеством супругов Кюри и мечтала "внести свой вклад"... Наша восторженность доходила до непростительной беспечности: Однажды я присела на крышку реактора и отдыхала, пока не согнали. Вряд ли именно это стало причиной моей затянувшейся болезни, хотя близость "ядерных печек" никому еще на пользу не пошла.

Свежеиспеченного инженера долго не брали на работу: медицинская комиссия с туберкулезом не пропускает. В больницу кладут немедленно, но как прожить: нет работы – нет больничного листа. Слава Богу, нашлись добрые люди и взяли на душу грех: оформили меня на работу без справки на месяц, а потом, уже на законном основании, отправили долечивать "несовременную" чахотку. Из трех лет "работы" в обнинском филиале НИФХИ им. Л. Я. Карпова я почти два года провела в больничной палате. Лишь потом узнала, что туберкулез и онкологические болезни незримо сопровождали всех, кто пытался проникнуть в тайны атомного ядра. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить данные о заболеваемости в "атомных" и обыкновенных городах. Но это дело специалистов, я могу лишь строить предположения на зыбком фундаменте собственного опыта.

Время в больнице даром не прошло. Я занималась химией, но не менее увлеченно штудировала литературу обширной больничной библиотеки. Даже закончила двухгодичную школу медицинских сестер. Свидетельство об окончании получить не удосужилась. Была "выше этого", о чем теперь иногда жалею: ценны знания, а не "бумажка", но не во всякую пору в государстве Российском!

Когда миновали "обязательные" обнинские годы, я вернулась в институт, в аспирантуру. Меня оставляли там сразу после экзаменов, но я решила сначала набраться практического опыта... Набралась.

Не могу не рассказать о грустной истории, приключившейся со мной в ту пору. О том, как я умирала.

Узкая и темная труба казалась нескончаемой. Из последних сил протискивалась я сквозь нее к мерцавшему в непостижимой вышине свету и после долгого пути все-таки вырвалась на свободу! Передо мной расстилалась залитая теплым золотистым светом равнина, которую наискось пересекал огромный стол под белой скатертью, сплошь уставленный, как на старинных картинах, невиданными блюдами и яствами. За дальним концом стола возвышалась огромная фигура – лика я не разглядела, лишь яркие позументы и блестки молниями мелькали на ослепительно снежном фоне волнистого одеяния. Невольно переведя взгляд в сторону, я заметила, что вся равнина усеяна небольшими отверстиями, из которых то и дело вылетают... гробы! Привстав, обнаружила, что и сама я нахожусь в небогатой, но чистенькой и ладной домовине; странно: ужаса при этом не испытала, От громового голоса опешила, поняв, что он адресован именно мне.

– А что здесь делает эта? Она еще не выполнила своего назначения на Земле! А ну-ка...

Обратный путь длился мгновение. Первое, что я расслышала, очнувшись, была мелодия "Родина слышит..." Неправда. Никакого дела не было Родине до одной из ее дочерей. Родина вершила "громадье" своих планов, а в маленькой реанимационной палате над затихшей было девушкой плакала такая же молоденькая докторша, утомленная бессоницей, в измятом халатике. Одна из ее слезинок обожгла еще не остывшую ладонь. Я открыла глаза.

– Господи, как же это? – оторопела Людмила Алексеевна. – Ты же столько времени в клинической смерти пробыла!

– Значит, поторопилась помирать, – я сумела улыбнуться, хотя мучительной болью ныло тело, а мысли кружились еще там... над золотистой бескрайней равниной.

Мое предназначение... Даже тогда я верила, что оно – в стремительной научной карьере, блеске новых открытий и звоне мировой известности. Кандидатскую диссертацию я защитила одновременно с окончанием аспирантуры. Строила наполеоновские планы, подбиралась к докторской... Не все сложилось, как загадывала, но я стараюсь не тосковать по утраченным иллюзиям.

Вспоминаю далекое время. Бабушка и тетя постоянно напоминали, чтобы я не вздумала лечить других до своего тридцатилетия. Оказывается, такой запрет соблюдался не только родными моими целительницами. Он существовал у некоторых народов Востока, не без оснований полагавших, что обладатель необычных способностей может использовать их без вреда для других и самого себя, лишь достигнув полной зрелости – физической и нравственной.

Накануне моего тридцатого дня рождения я снова встретилась с тем, кто вернул меня на Землю во время клинической смерти. Мы стояли на какой-то высокой, неведомой мне горе, на самой вершине, и я снова не могла вглядеться пристальней, чтобы потом наяву воссоздать облик моего величественного спутника. Три ярких мазка остались в памяти: большой наперсный крест, окладистая (толстовская) борода и белое одеяние.

– Видишь, вон твоя корона, – указал посохом на золотой овал, мерцавший в полуночном небе.

– Какая огромная! – изумилась я, почему-то не задумавшись, за какие такие заслуги он хочет меня короновать?

– Этому горю помочь нетрудно, – вымолвил он и неожиданно легко дотянулся сучковатым посохом до Млечного Пути! Сжав огромными ладонями золотой овал, он надел его мне на голову, легонько толкнул в спину.

– Теперь иди. Меня ждут другие...

Я проснулась, когда пробившийся сквозь занавески солнечный луч неслышно лег на щеку. Потянулась, сладко зевнула и вдруг вспомнила ночную встречу. Ощущение ее реальности было настолько сильным, что я ощупала волосы. Короны не было...

– Ки-и-м! Люда! К телефону!

Накинув халатик и нащупав под кроватью шлепанцы, я поспешила к дежурившей по этажу подружке.

– Людочка, дорогая, с днем рождения! – звонила Ким Ок-Сун, тетя. – Мы тебя все поздравляем, будь умной-умной и счастливой, – родничком пробивался сквозь помехи знакомый голос. – Как ты там, почему редко пишешь? А у нас здесь вот какие новости... – Добросовестно пересказав все нальчикские события запоследние полгода, тетя неожиданно добавила: – Людмила! Люда! Ты слышишь меня? Чуть не забыла о самом главном! Теперь МОЖНО...

Я поняла. С этого дня мои целительные способности перестали быть секретом, хотя раньше я скрывала их даже от хороших знакомых. Лишь в крайних случаях позволяла себе намекнуть, посоветовать, как бы ненароком подсказать путь к выздоровлению. Формального права на врачевание у меня не было никогда, нет его и теперь; придирок, запугиваний, случаев шантажа это вызывало немало.

Иногда с грустью вспоминаю свое небрежное отношение к свидетельству об окончании курсов медсестер.

Недавно зазвонил дома телефон.

– Людмила Бенсуевна? Вас беспокоят из ассоциации... Мы снова настоятельно приглашаем вас вступить в наше объединение. Если вы не сделаете этого, мы лишим вас права лечить людей.

– Можете сколько угодно торговать своими липовыми дипломами, вручать или отбирать их, – вспылила я, – но, к счастью, не в вашей власти даровать способность лечить людей!

Мудрецы считают: первая ступень мудрости – распознание лжи, вторая – постижение истины. Сколько же синяков и шишек набила я, пытаясь одолеть первую ступеньку. Даже отдавая себе отчет, с кем имею дело, всегда стремилась за бегающими, хитрыми глазками разглядеть живую душу, пыталась вытянуть ее наружу. Порой это получалось, зачастую – нет. "Квартирный вопрос их испортил", – отзывались о таких москвичах булгаковские герои. "И денежный тоже", – добавила бы я ...

– Значит, голубушка, мы расстанемся друзьями, если сию минуту я увижу на этом столе три тысячи! – голос вчерашней подруги был звонок и строг.

– А если нет?

– Тогда вот эта тетрадочка, твоей рукой исписанная, окажется на Петровке, 38. И ты знаешь, что тебе грозит за незаконное врачевание!

– Но ты же видела, скольких людей за эти две недели я на ноги поставила!

– Это к делу не относится. Все, что было нужно мне, я усвоила. А теперь мне нужны только деньги, ясно?

Куда же ясней! Эту медсестру из Тулы я приняла как родную вместе с ее хворым сынишкой. Полмесяца они жили в моей однокомнатной квартире. Полмесяца я кормила и поила их, ничего не скрывая от Зои. И после этого она украла мою заветную общую тетрадку, где были собраны наблюдения последних лет, редкостные рецепты, нетрадиционные методы, наблюдения за десятками сложных больных.

Она плотно сжала губы и старательно смотрит в сторону, требуя отступного.

– Итак, будут деньги или я несу?...

– Неси. Денег не будет. Их просто нет. Но попроси ты их у меня хотя бы взаймы, по-хорошему, я бы набрала: перезаняла бы, в конце концов! А сейчас – вон отсюда, дрянь!

Прогоняя воровку, я ничего не боялась, но долго не могла отделаться от чувства гадливости и досады на свою доверчивость.

Наука впрок не идет до сей поры. Единственное, что я предприняла после похищения драгоценной, без кавычек, тетради, так это перестала раздевать больных во время осмотра и лечения, опасаясь, что в любой момент могут вломиться блюстители незыблемых законов традиционной медицины вкупе со стражами правопорядка. Впрочем, особой нужды в раздевании не было и раньше, но не все же понимают, как можно лечить без традиционных выслушиваний, прощупываний и выстукиваний!

Сейчас, когда вихрем "перестройки" сметены "застойные" нравы и правила, я снова записываю наблюдения.

И все же никакая гомеопатия или биоэнергетика не сравнится по значимости с чуткостью, милосердием, человечностью. Доброта всегда первична.

Арсений Тарковский вспоминал, как однажды сгоряча нелестно отозвался о новых стихах Анны Ахматовой. Жена Тарковского, узнав об инциденте, настойчиво советовала ему извиниться. Тарковский заупрямился и остался дома. Спустя несколько дней Анна Андреевна позвонила сама.

– Знаете, – сказала она. – я подумала, зачем нам ссориться? Мы должны любить и хвалить друг друга.

Мудрость Ахматовой мне понятна. Настал возраст познания заблуждений...

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru